Татьяна Юрьевна Покидаева, 10

Олень совсем нас не боялся. Он спокойно разглядывал нас огромными черными глазищами. А потом отвернулся и зашагал в лес.

Я растерянно смотрел ему вслед.

И только когда олень скрылся из вида, я признался сестре:

– Мы ошиблись. Мне казалось, что нас ведет Серебряный пес. Я даже не сомневался…

– Главное – не паниковать, – прошептала Марисса, прижимаясь ко мне.

Неожиданно налетел ветер. Зашуршала трава. Из темноты у нас за спиной донесся чей-то приглушенный долгий стон. Я изо всех сил старался его не замечать.

– А мы и не будем паниковать, – заявил я.

Но честно сказать, это я храбрился. Мне было ужасно страшно. Ноги подкашивались. Во рту пересохло.

– Надо вернуться назад, – предложила Марисса. – Мы не могли далеко уйти. Вернемся обратно к палатке. – Она огляделась по сторонам. – Ты помнишь, откуда мы пришли?

Я осмотрелся.

– Оттуда… – Я ткнул пальцем в темноту. – Нет. Кажется, вон оттуда. Или оттуда?

Твердой уверенности у меня не было.

У меня не было вообще никакой уверенности.

– Может, все-таки запаникуем? По-моему, самое время. – Я еще пытался шутить.

– И чего нам взбрело в голову посреди ночи тащиться в лес?! – со слезами в голосе воскликнула Марисса. – Глупо получилось… по-идиотски.

– Мы же думали, что помогаем папе, – напомнил я.

– А теперь мы, может, вообще никогда его больше не увидим! – запричитала сестра.

Я лихорадочно соображал, что бы такое сказать, чтобы ее успокоить. Но ничего умного не придумал. Да и вряд ли бы я сейчас сумел выдавить из себя хоть слово. В горле стоял комок.

– Этот лес тянется бесконечно, – продолжала Марисса, вот-вот готовая разрыдаться. – Похоже на то, что вся страна – это один сплошной лес. Можно бродить тут до скончания века и все равно никого не встретить. Никого, кто бы смог нам помочь. И наверняка здесь полно медведей. А что, если нас здесь съедят?

– Какие еще медведи! – взвыл я. – Нету здесь никаких медведей. Наверное…

Я невольно поежился. Папа рассказывал нам столько сказок о детишках, которые заблудились в лесу и которых сожрали медведи. Мне кажется, это был самый любимый папин сюжет. Если в его сказках дети забредали в лес, все заканчивалось плачевно. Только медведь оставался доволен.

Почему-то папе такой поворот событий ужасно нравился.

А мне, честно сказать, не очень.

Высокая трава зловеще колыхалась под ветром. Издалека вновь донесся шум хлопающих крыльев.

И еще какой-то звук.

Собачий лай.

Или мне померещилось?

Я прислушался. Вот опять… Ну конечно!

Я обернулся к сестре. Она сияла от счастья.

Значит, она тоже слышала.

– Это Серебряный пес! – радостно завопила она. – Он нас зовет!

Да. Где-то вдали лаял Серебряный пес. И он явно звал нас.

– Пойдем быстрее.

Мы сорвались с места и побежали на звук.

Мы бежали, не разбирая дороги. В кромешной темноте. Мимо огромных деревьев. Сквозь заросли кустарника. Перепрыгивая через поваленные стволы. Туда, откуда доносился лай.

Мы бежали.

Бежали…

А потом земля вдруг ушла у нас из-под ног.

Я даже не сразу понял, что произошло.

Вот мы бежим, а вот уже падаем вниз… в какую-то яму.

– Нет! – испуганно завопил я. – Только не в бездонную яму!

Тайга живет - Евгений Максимович Титаренко

На лужайку вышла женщина в ватной телогрейке, в сапогах, в платке, под которым угадывалась толстая, уложенная вокруг головы коса.

Друзья от удивления привстали даже. Они забрались за много верст, в глухомань, а тут — здрасьте! — женщина. Уж лучше бы сам Марко.

Она так и сказала:

— Здравствуйте…

— Здравия желаем… — ответил Петька, машинально повторяя любимое Мишкино приветствие.

— Откуда вы? Чего тут делаете?

— Мы-то? — переспросил Петька. — Мы белоглинские. В походе… Гербарий собираем, — находчиво добавил он. — Ну, цветы разные, травы для школы. Это нам учительница велела. Валентина Сергеевна. Не слышали про такую?

При сообщении о том, что они белоглинские, женщина подозрительно оглядела обоих, про учительницу Валентину Сергеевну она, разумеется, не слышала, но словно бы уже сам авторитет учительницы позволял многое, и женщина сразу подобрела.

— А-а… Гербарий… — сказала она и присела на борт лодки. — А я гляжу — дым… Угли не оставляйте.

— Угли — это мы знаем, — обиделся Петька. — Что мы — впервой, что ли? А вы кто?..

— Я-то? — Женщина улыбнулась вдруг и как бы поняла, что обида Петькина справедлива. — Мы тут от лесничества…

— А-а… — солидно сказал Петька. — Мы не знали. Мы думали, тут никого. Пусто.

Женщина поглядела вверх по реке и сказала назидательно:

— В тайге не бывает пусто. Кто как глядеть может… Тайга завсегда живет… И человеком и зверем…

Друзья решили, что на будущее учтут это.

— Далеко плывете? — спросила женщина.

— А мы еще один камень ищем, — сказал Никита. Женщина вдруг опять посуровела.

— Какой такой камень?

Никита рассказал про мрамор, который увезли на памятник. Школе просто необходимо описание мест, где нашли этот мрамор. Для большей убедительности Никита показал женщине свою тетрадь. Тетрадь подействовала.

— Чудная у вас учительница… — с уважением произнесла женщина. — А то я думаю, чтой-то все камень ищут…

— Кто — все? — настораживаясь, спросил Петька.

— Был тут один… Придурковатый не придурковатый. Друзья незаметно переглянулись.

— Зарос весь, что черт… — продолжала женщина. — Тоже камнем интересовался. Речка, говорит, и камень…

А стала я выспрашивать, так завертелся… Дурак не дураку а хитрит, вижу… — Она опять подозрительно оглядела приятелей. — Вы-то не за тем же камнем плывете?

— Не! — энергично возразил Петька. — Там нет речки. Была раньше близко — Мусейка такая. Теперь нет. Это нам из области написали.

Женщина успокоилась.

— Мусейку знаю… Это за поворотом от линии…

— Какой линии? — быстро спросил Петька.

— Лектрической — ясно какой… Там за поворотом сразу Соснушка вроде была, потом Лебядка, потом Чернавка, потом Мусейка… А дале — Надкаменка…

— А Засули где ж? — спросил Петька. — Леспромхоз?

— Засули? Засули-то в стороне остаются, в лесу… Друзья опять переглянулись. Выходит, они могли промахнуть мимо пересохшей Мусейки невесть куда…

— Теть, а теть… — осторожно спросил Никита. — А что этот был, который расспрашивал, может, сумасшедший какой?

— Кто его знает…

— Давно был?

— Давненько уж… С месяц, что ли… Ай три недели… Ну ладно, — сказала женщина. — Хлеба-то у вас хватит?

— Хватит! — с радостью заверил Петька и в доказательство потряс своим мешком.

Женщина вздохнула, покачала головой и растворилась в тайге.

Андрей Алексеевич Негривода - ...1 июля...

...Как ни старался Бандера, что он для этого ни делал, но выйти из госпиталя до 22 июня у него не получилось...

Как говорится «Пуля – дура, штык – молодец!», но его, «Пещерного человека», не брали ни штык, ни пуля.

Но вот мины...

Оказалось, что такого большого человека можно свалить осколочной миной... Пусть не насмерть, но очень надолго!.. В этот раз из его спины, ног и, простите, из жопы извлекли такое количество осколков, что хирурги их даже не стали считать! Они просто принесли ему целлофановый пакет, тогда, когда Сашка уже начал понемногу подниматься со своей кушетки. Принесли, показали, а потом отвели в процедурный кабинет и бросили на обычные медицинские весы, на которых взвешивали больных...

– Вот так, товарищ гвардии сержант запаса... – проговорил седовласый полковник-хирург. – Ты, по количеству металла, привезенного к нам в своем теле, перевыполнил чуть ли не полугодичную «норму» всего хирургического отделения!..

Весы показали 2 килограмма 170 грамм!!! «Два кило, сто семьдесят грамм» смертоносного железа вошло в это тело, и оно сумело выжить!!!

– Твое счастье, Александр, что ты постоянно поддерживаешь свою физическую форму, – добавил тогда полковник. – У тебя такие пласты мышц, что осколки в них просто увязли! Как в хорошем бронежилете! Будь они у тебя послабее, и тогда... Тогда ты оставил бы молодую жену-красавицу вдовой, с тремя малолетними детьми на руках!..

Сашка смотрел на полковника во все глаза, а тот, развернувшись, подошел к двери и, уже уходя, «поставил последнюю точку»:

– Потрепало тебя в этот раз, конечно, здорово! Но, как это ни странно, ни одно из теперешних ранений невозможно было квалифицировать как «смертельное», хотя область поражения... Но! Я до сих пор удивлен другому!.. Как ты не окочурился от болевого шока после такого «множественного осколочного ранения»? Вот это для меня настоящая загадка! Как у тебя сердце выдержало?!!

– А оно у меня большое, товарищ полковник...

– Да уж... Большое...

...Из всего этого «металлолома», извлеченного из его тела, Сашка выбрал один осколок, который совершенно невообразимым образом напоминал, если, конечно, включить воображение, Амура, стрелявшего в свою цель, но уже не из своего допотопного лука, а из гранатомета!..

И этот осколок он показал Оксане... А она... Она тут же увидела в этом оплавленном, зазубренном куске металла того же Амура... Видимо, эти души были не просто родственны – они даже видели одинаково!..

– Странный нам с тобой Амурчик попался, Сашенька... – говорила она, кормя одну из дочерей. – Ненормальный какой-то! Купидон-гранатометчик... Разве для того, чтобы люди нашли друг друга, нужно в них стрелять? Да еще и из такой страшной штуки?

А Сашка только улыбнулся в ответ:

– Нормальный Амур, Ксана! Наш, «дэшэбэшный»!.. Я когда тебя в первый раз увидел, ну там еще, в Гардезе, когда ты меня сама в медпункте оседлала... – При этих словах Оксана залилась краской и стыдливо опустила глаза. – Так я тебе скажу, что ты в меня тогда своими глазищами выстрелила не из какого-то там сраного гранатомета, а из гаубицы «Д-30»!..

– Ты же знаешь, Сашенька! Я же не такая!.. Просто тогда... Я тебя как увидела!.. Такого огромного, сильного и... побитого... Так внутри все сразу и перевернулось напрочь!.. Захотелось тебя просто-напросто «съесть» со всеми потрохами, пока другие бабы о таком мужике не пронюхали...

– Съела? – Сашка улыбнулся.

– Ой, съела!.. Только до сих пор еще не наелась! Всю жизнь есть буду!..

– Тогда у нас детей на футбольную команду наберется к тридцати годам! Шо, не сумеем за десять лет еще семерых сотворить?

– А и пусть! Пусть будут дети! – Оксана светилась от счастья. – Много детей! Дети – это праздник!..

...А 22 июня в палату к Сашке вошли их родители! Впятером! Потому что на руках у тестя восседал годовалый Сан Саныч...

И тут же, на глазах у всех, случилось маленькое жизненное чудо...

Сашка пошел навстречу своим гостям, и... Сан Саныч, увидев этого большого незнакомого ему пока человека, протянул к нему свои пухлые ручки и внятно так, уверенно сказал:

– Папа!..

В палате зависла недолгая пауза, которую нарушил Сашкин тесть:

– Твою мать, сержант!!! Мы ж его и так и эдак, а он только дули крутил! Это ж его первое слово, Саня! Зятек ты мой дорогой!..

Но на этом чудеса не закончились!..

Через пару часов, когда они, чего греха таить, пригубили «по маленькой», Оксана завозилась как-то с Сан Санычем, пока спали его сестры – мама, она и есть мама, она всегда скучает за своими детьми... И тут... Малыш вырвался из ее рук, и... с криком «Папа!» сделал самые первые в своей жизни пять-шесть шагов, «добежав» до Сашки, и упал в его отеческие объятия!..

– Ну все, мать... – проговорил отец Оксаны, обращаясь к своей счастливой от всего произошедшего за сегодняшний день дочери. – Теперь тебе только Ксения да Ксанка остались... А Сан Саныч... Его он! Сашкин! И ничего с этим уже не сделаешь! «Мальчики – налево, девочки – направо»... Папкина кровь в Сан Саныче играет, потому к воину и тянется... Помяни мое слово – будет в нашей семье еще один офицер! Да не просто офицер – генерал!!!

Е. Семина / 23

— Мы все в опасности, — вздохнул Крис. — Мередит и Элизабет тоже, потому что они ваши друзья.

— Но что… — изумился я, — что они собираются сделать?

— Они… они хотят запугать нас до смерти! — воскликнул Крис.

— Пятнадцать секунд! — Металлический голос охранника, доносившейся из мегафона, заставил нас подпрыгнуть от неожиданности. — Все по своим местам, сейчас же! Это последнее предупреждение!

— Они хотят запугать нас до смерти, — повторил Крис уже шепотом. — Это что-то вроде эксперимента или нечто подобное.

— А Фаррадей знает об этом? — спросил я. Крис пожал плечами.

— Нам известно только, что они не собираются шутить. Им хочется увидеть, как можно испугать ребенка до смерти.

Элизабет задохнулась от возмущения:

— Они не имеют права ставить такие эксперименты! Наши родители…

— Я позвонил маме, — прошептал Джек. — В регистратуре есть платный телефон-автомат.

Я попросил ее приехать сюда как можно скорее.

— Ты думаешь… — начал я.

— Она будет здесь завтра утром, — сказал Джек. — Она спасет всех нас. — Он тяжело сглотнул. — Если не будет слишком поздно.

Я с облегчением вздохнул.

— Ребята, а что вы здесь делаете? Огромный мускулистый охранник смотрел на нас маленькими злобными глазками.

— Немедленно по своим норам! — рявкнул он.

Мередит и Элизабет взвизгнули и убежали.

Тайлер, Джек, Крис и я нехотя потащились в домик. Я с силой захлопнул за собой дверь.

Наши босые ступни скользили по деревянному полу.

Я заметил, что и Крис и Джек тоже остались без обуви.

На балке под потолком продолжала тихо жужжать камера наблюдения.

— Ты правда думаешь, что твоя мама сможет вызволить нас отсюда? — спросил Тайлер Джека.

Джек кивнул.

Вдруг я заметил в лунном свете, что на шее Джека что-то сверкнуло.

Я подошел к нему поближе, чтобы рассмотреть, но когда я разглядел эту штуковину, мне чуть не стало плохо.

Маленький металлический чип, имплантированный в кожу на шее, прямо за ухом!

Я обернулся и посмотрел на Криса. У него за ухом был точно такой же чип.

— Что они с вами сделали? — закричал я. — Что это за штуковины у вас под кожей?

Джек и Крис озадаченно посмотрели на меня.

— Штуковины? Что за штуковины?

Федерико Феллини. Заметки о цензуре. Георгий Дмитриевич Богемский

Цензура — это способ признаться в собственной слабости и умственной неполноценности.

Цензура всегда является политическим инструментом, а не интеллектуальным, конечно. Интеллектуальный инструмент — критика, которая предполагает знание того, о чем судит и против чего борется.

Критиковать не значит уничтожать, а значит поставить вещь на принадлежащее ей место в ряду других вещей.

Подвергать цензуре — значит разрушать или по меньшей мере противостоять ходу реальной жизни.

Цензура погребает в архиве сюжеты, которые хочет похоронить, и окончательно препятствует им воплотиться в жизнь. Не имеет значения, что четыре или пять интеллектуалов читают друг другу эти сюжеты и с жаром их обсуждают; они не стали реальностью для зрителей, а значит, не обрели реального существования.

Наличие цензуры нельзя оправдать даже как выражение воли всего народа, который, считая некоторые позиции и некоторые отношения критически преодоленными, обрекает на изгнание тексты и документы этой культуры, уподобляясь тому, кто выбрасывает за окно книги, которые он уже прочел и считает глупыми и устаревшими.

Разделяя ту точку зрения, что нельзя препятствовать распространению идей, следует выяснить, можно ли и в каких пределах препятствовать распространению проявлений эротики, извращений, жестокости, ужасов, любования ими и их стимулирования в различных видах и формах зрелища.

Запрещать некоторые фильмы по мотивам, пожалуй, более относящимся к их глупости, чем их эротичности, — это самозащита, которую каждый вправе осуществлять, если хоть капельку обладает чувством самосохранения. Разумеется, запрещать эти фильмы вряд ли было бы достаточной мерой, чтобы мы могли на этом успокоиться: необходимо глубже разобраться в причинах этой глупости и эротичности, победить неизменно лежащую в их основе инертность.

Следовательно, существует не столько проблема цензуры, сколько — проблема нравственной чистоты и разума.

Проблему кинематографической цензуры в Италии, как и во всем мире, следует рассматривать исключительно в плане распространения идей, и именно с этой точки зрения она является актуальной и животрепещущей.

Нужно честно признать, что проблема киноцензуры не была бы столь важной, если бы дело шло о борьбе из-за нескольких сантиметров бикини какой-нибудь актрисы или из-за манеры танцевать какой-нибудь субретки. В этом смысле можно было бы разве что констатировать, насколько цензура стала посмешищем во всех странах и насколько она служит тому, что разжигает самую болезненную фантазию в поисках разных порнографических уловок, которые не подпадали бы под действие параграфов разных кодексов. Итак, тут, быть может, просто надо призвать обратить внимание на то, что цензура в этой области должна быть умной и применять новые, более гибкие методы.

Но проблема цензуры состоит совершенно в другом. Например, цензура в отношении идей есть не что иное, как система насилия, по поводу которой совершенно излишни какие-либо моральные рассуждения.

Политическая цензура, с другой стороны, никогда не приносила счастья тому, кто прибегал к ней за неимением других аргументов для собственной защиты. Что касается кино, искусства очень уязвимого и хрупкого, нам, впро чем, вряд ли следует возлагать слишком большие надежды на естественную силу идей.

Цензура, существующая в Италии, не является изобретением какой-то политической партии, это естественное порождение самих итальянских нравов.

Есть некая присущая всем нам, итальянцам, черта, которую отражает цензура, — это неспособность к самокритике, вера в привилегию быть итальянцем и в непогрешимость лазурного неба.

Помимо гордыни и эйфории или же излишней готовности к смирению есть еще страх перед властями и догмой, подчинение канону и формуле, которые делают нас столь послушными.

Все это прямиком ведет к цензуре.

Если бы не было цензуры, итальянцы ее сами бы выдумали.

Потом, есть еще цензура как политический инструмент и имеются нынешние проблемы неореализма.

Известной отличительной чертой неореализма является то, что он хочет не только созерцать мир, но и изменить его. Во главу своей программы неореализм возвел то, в чем, собственно, всегда состояла сила искусства. Италия — страна, чрезвычайно насыщенная болезненными ситуациями, или, проще говоря, проблемами, ждущими своего решения, и вполне естественно, что у нас легче найти вдохновение художнику, который хочет не только созерцать окружающий мир, но и изменить его. Противодействие, которое он встречает, объясняется сопротивлением определенных слоев этим переменам, их нежеланием отказаться от своих привилегий. Пора было бы и партии, которая составляет в Италии большинство1, решительно отказаться от защиты всех привилегий. Но неореализм — движение, которое активно включилось в процесс переделки общества и, рожденное для борьбы, не может призывать к мирной жизни другие искусства.

Проблема цензуры в Италии — это проблема неореализма в том смысле, что у каждой партии имеется свой неореализм. Если приходится допустить межпартийную борьбу, то нужно допустить, что может быть борьба и между неореализмами.

В сфере кинематографа такая борьба придет, вероятно, к тому, что будет вестись самыми нелояльными средствами.

Сегодня перед Италией стоит задача возобновить диалог, распространение идей художественного выражения, возродить свободу.

Перевод Г. Богемского

Глава 11 | Андрей Алексеевич Негривода

Тихий больничный дворик с его аккуратными клумбами и проложенными между ними тропинками так и дышал спокойствием и умиротворением. На уютных скамейках, под сенью многолетних верб, отдыхали и вели ни к чему не обязывающие разговоры пожилые люди. Немногочисленная молодежь держалась особняком, играя в карты на аккуратно подстриженном газоне. Проигравшие то и дело поднимались с травы и выполняли нелепые пожелания выигравших.

Подростковой фантазии не было предела. Кто-то становился под дерево и несколько десятков раз кукарекал, пытаясь сымитировать горластого петуха. Кто-то сбрасывал куртку и под возмущенные возгласы и осудительные взгляды престарелых людей совершал обход по периметру больничного дворика. А кто-то и вовсе подбегал к какой-нибудь медсестре и признавался ей в любви.

На крыльце с незажженной сигаретой в пальцах сидел молчаливый Михаил Павлов. Время от времени он поднимался с нагретого солнцем бетона и неторопливо прохаживался по узкой тропинке, после чего вновь садился на ступеньки. Уже целых два часа он не мог найти себе места.

Воспоминания о случившемся в море не отпускали его ни на секунду. Он снова и снова прокручивал в голове те трагические события, винил себя за то, что не настоял на том, чтобы командир гидрографического судна вернулся на базу – под прикрытие мола. И чем дальше Полундра углублялся в свои размышления, тем угрюмей и болезненней становилось его лицо.

Скрежет раздвижных ворот вернул старшего лейтенанта Павлова в реальный мир. Он поднял голову и посмотрел на въезжающую во внутренний больничный дворик черную «Волгу» с военными номерами. Тонированные стекла надежно скрывали от посторонних глаз ее пассажира.

– Оперативно отреагировали. Значит, и у них есть сомнения, – приободрился Полундра.

Машина обогнула ряд клумб и остановилась напротив крыльца. Лицо Полундры, отразившееся в зеркальной тонировке бокового стекла, медленно заколыхалось – стекло поползло вниз. Из затемненного салона пахнуло резким и ненатурально густым освежителем «Елочка».

– Старший лейтенант Павлов? – донеслось из чрева «Волги».

– Так точно. – Полундра кивнул.

Задняя дверца открылась, и рука пассажира, спрятавшегося в полумраке салона, в приглашающем жесте указала на свободное место.

– Оперативно, однако, прибыли, – опустившись на мягкое сиденье, выдохнул старлей.

– Прокатимся немного. Вы не возражаете? – с переднего сиденья на Павлова смотрел моложавый человек в очках.

– Да. Но... – хотел было возразить Михаил.

– Не беспокойтесь. Мы уже поговорили с вашим лечащим врачом. Он не возражает, – мужчина на переднем сиденье выпрямился и коротко кивнул.

Водитель тронул машину с места. Под любопытные взгляды пенсионеров «Волга» выехала за ворота госпиталя и медленно покатила по запорошенной сорванными во время шторма листьями дороге.

– Контр-адмирал Косенков, – представился сидевший рядом с Полундрой седовласый мужчина. – К сожалению, раньше с вами, старлей, не встречались, но наслышан, наслышан… А это полковник Лавринович, – представил он очкарика на переднем сиденье, не уточняя структуры, к которой тот принадлежал, хотя несложно было догадаться, что это ГРУ. – Мы вас внимательно слушаем.

– Это было в 1991 году... – начал Михаил Павлов.

Из уст старлея звучали только короткие точные фразы. Он вспомнил то время в деталях. К нему вернулись даже звуки, запахи, оттенки красок. Ведь это был первый раз в его жизни, когда он оказался за границей.

СЦЕНА 3, Татьяна Львовна Щепкина-Куперник

Там же.

Входят дон Хуан и Конрад.

Конрад

Что это значит, ваша светлость? Почему вы так безмерно печальны?

Дон Хуан

Причина этому превыше всякой меры; оттого и у моей печали нет границ.

Конрад

Вам бы следовало послушаться доводов рассудка.

Дон Хуан

Ну, а если я их послушаюсь, какую пользу мне это принесет?

Конрад

Если это и не доставит вам быстрое облегчение, то по крайней мере поможет терпеливо переносить неприятности.

Дон Хуан

Странно! Ты сам говоришь, что родился под знаком Сатурна,12 а вместе с тем пытаешься предложить мне нравственные средства против смертельного недуга. Я не умею скрывать свои чувства: когда у меня есть причина для печали, я должен быть печальным и ни на чьи шутки не улыбаться; когда я голоден, я должен есть и никого не дожидаться; когда меня ко сну клонит, должен спать, не заботясь ни о чьих делах; когда мне весело, смеяться — и никогда не подделываться под чье бы то ни было настроение.

Конрад

Да, но вам не следует выказывать свой характер, пока вы не будете вполне самостоятельны. Вы так недавно восставали против вашего брата; сейчас он вернул вам свою милость, но, чтобы вам утвердиться в ней, уж вы сами должны позаботиться о хорошей погоде. Сумейте выбрать время для своей жатвы.

Дон Хуан

Я бы лучше хотел быть чертополохом у забора, чем розой в саду его милости. По моей натуре, мне приятнее терпеть общее презрение, чем притворством красть чью-нибудь любовь. Хоть и нельзя сказать, что я льстиво добродетелен, никто не станет отрицать, что я откровенный негодяй. Мне доверяют, надев намордник, и дают свободу, опутав ноги. Вот я и решил: не буду петь в клетке! Снимите с меня намордник — я буду кусаться; дайте мне свободу — я буду делать все, что хочу. Пока что дай мне быть самим собой и не старайся изменить меня.

Конрад

Неужели вы не можете извлечь какой-нибудь пользы из вашего недовольства?

Дон Хуан

Я из него извлекаю всю пользу, какую могу, потому что это все, что у меня есть! Кто это идет?

Входит Борачио.

Что нового, Борачио?

Борачио

Я только что с великолепного ужина. Леонато по-царски принимает вашего брата. Могу вам сообщить o предстоящей свадьбе.

Дон Хуан

Нельзя ли из этого устроить какую-нибудь каверзу? Какой дуралей хочет обручиться с заботами?

Борачио

Представьте себе, правая рука вашего брата.

Дон Хуан

Кто? Очаровательный Клавдио?

Борачио

Он самый.

Дон Хуан

Прекраснейший кавалер. Но на ком же? На ком? Кто прельстил его?

Борачио

Представьте себе, Геро — дочь и наследница Леонато.

Дон Хуан

Быстро же он оперился! Но как ты это узнал?

Борачио

Мне приказали покурить в комнатах. И вот, когда я зашел в одну непроветренную комнату, вдруг вижу идут мне навстречу принц и Клавдио под ручку и о чем-то серьезно разговаривают. Я мигом юркнул за занавеску и оттуда все слышал — как они условились, что принц посватает Геро и, получив ее согласие, вручит ее графу Клавдио.

Дон Хуан

Ого! Пойдем-ка туда. Пожалуй, тут есть на чем сорвать мою досаду. Этот юный выскочка — причина моего падения, и, если я хоть как-нибудь сумею насолить ему, я буду очень счастлив. Верны ли вы оба и беретесь ли мне помочь?

Конрад

По гроб жизни, ваша светлость.

Дон Хуан

Пойдем же на их великолепный ужин. Их веселье еще увеличивается сознанием, что я побежден. О, если бы повар разделял мои чувства! Но пойдем посмотрим, что тут можно сделать.

Борачио

Мы к услугам вашей светлости.

Уходят.

Максим Анатольевич Шахов - 72

Моня вышел на террасу и, широко расставив руки, оперся об ограждение. Внизу перед кустами стоял огромный «КрАЗ», на тенте которого большими белыми буквами было написано: «Розмiнування». Впереди него стоял зеленый «уазик» с маячком на крыше и аналогичной надписью. Поскольку никаких взрывоопасных предметов найдено не было, маячок остался незадействованным. Несмотря на это, саперов щедро угостили «чем бог послал» в летней солдатской столовке.

Спотыкаясь и громко переговариваясь между собой, они выныривали из-за кустов и забирались в кузов «КрАЗа». Последними показались командир саперного отделения с Байрак-Бубердыевым и Шварцем. Подойдя к «уазику», изрядно нагрузившийся вояка развернулся и обнялся с адвокатом. Тот процедуру перенес стоически, после чего взял поданный Шварцем пакет и протянул саперу:

— Ну а это вам на дорожку! Счастливо!

— Спасибо! Если что, всегда рады помочь! Не дай бог, конечно!

Выскочивший водитель забрал у шефа пакет и помог ему взобраться на командирское сиденье. Полминуты спустя «уазик» с «КрАЗом» наконец тронулись с места и направились к открывшимся воротам.

За ними на дороге маячил БТР национальной гвардии. Ее бойцы в соответствии с достигнутой договоренностью взяли под контроль внешний периметр усадьбы.

Машины минеров выехали, ворота закрылись. Три-четыре минуты спустя Байрак-Бубердыев и Шварц зашли к Моне на террасу. Солнце уже село за гору. Поскольку военных строителей сразу после обеда увезли в расположение части, в усадьбе было непривычно тихо. Идиллию нарушали только доносящиеся из-за дома приглушенные крики устраивавшихся на ночь фазанов.

— Ну что, порядок? — повернулся Моня к адвокату.

— Да, — устало кивнул тот.

Моня вытащил заранее приготовленные деньги и протянул их Байрак-Бубердыеву.

— Держи, заработал…

При виде долларов в усталых глазах адвоката промелькнул алчный блеск, но деньги он взял без излишней поспешности, с чувством собственного достоинства.

— Единственное, что о всех гостях теперь придется заранее информировать начальника караула, — кивнул Байрак-Бубердыев в сторону КПП, за которым торчал на дороге БТР нацгвардии. — Иначе они никого не пропустят…

— Да это фигня! — пожал плечами Моня. — Караул прикормим, у меня несколько человек из охраны в нацгвардии служили.

— Ну, тогда все! — кивнул адвокат, спрятав деньги. — Поеду я, а то и так выпал сегодня из графика!

— Давай! — протянул руку Моня. — Если что, я позвоню…

Глава 8 Кто залез на дерево?, О. М. Солнцева

Питер протянул руку и схватил этого кого-то за ногу. Тот вскрикнул и стал брыкаться. Но Питер держал его ногу очень крепко.

– А ну, лезь сюда! – сердито приказал он. – Ты кто такой? Как ты посмел залезть в наш дом и все здесь переворошить? Спускайся, тебе говорят!

– Пусти меня! – послышался мальчишеский голос, затем опять раздалось мяуканье, и, к большому удивлению мальчиков, на ближайшую к ним ветку спрыгнул котенок и широко открытыми глазами уставился на них.

– Котенок! – оторопел Колин. – Здесь, должно быть, тот самый мальчишка, которого мы видели вчера. Он все-таки вернулся сюда!

– Не трогайте меня! Оставьте мою ногу в покое, а то я упаду! – заверещал мальчишка.

Питер отпустил его.

– Тогда не строй из себя дурака и быстро слезай! Нас здесь двое, а ты один.

Ноги стали опускаться вниз, затем появилось худенькое тело. И перед ними в полный рост предстал мальчик, очень испуганный и бледный.

– Сядь! И сиди тихо! – приказал Питер. – И объясни нам, что ты делаешь на нашем дереве.

Мальчик сел и хмуро посмотрел на Питера и Колина. Он был очень худой, и ему не мешало бы подстричься.

– Я хотел здесь спрятаться, – ответил он. – Ничего плохого я вам не сделал, только взял несколько печений. Но если бы вы были такие же голодные, как я, вы бы тоже так поступили.

– А от кого ты прячешься? – поинтересовался Колин. – Ты от кого-нибудь сбежал?

– Ничего я вам не скажу! – насупился мальчик. – А то вы еще в полицию заявите.

– Да не будем мы никуда заявлять! – заверил его Колин. – Зачем нам это делать?

Котенок тихонько подкрался к мальчику и свернулся у него на груди калачиком.

Колин и Питер заметили, что у него повреждена лапка и из нее течет кровь.

Мальчик ласково погладил котенка, и тот замурлыкал.

Колин с Питером тут же поняли, что мальчишка не такой уж и плохой, как можно было подумать, раз он так любит своего котенка и тот отвечает ему тем же и доверяет ему. Они пристально всматривались в его хмурое лицо, освещенное лучом фонарика.

– Давай, рассказывай! Вдруг мы сможем чем-нибудь тебе помочь.

– А вы разрешите мне ночевать здесь? – спросил мальчик. – Я не хочу, чтобы они меня нашли. Они ведь знают, что я где-то в Большой Роще.

– Кто – они? – поинтересовался Питер. – Расскажи нам обо всем с самого начала. Во-первых, как тебя зовут?

– Меня зовут Джефф. – Мальчик продолжал гладить котенка. – Все началось с того, что мою маму положили в больницу. Я жил вместе с ней. Мой отец умер, так что мы остались с ней вдвоем. Но когда маму забрали в больницу, меня отправили к дяде Харри и тете Лиззи.

– Ну а дальше? – спросил Питер. – Почему ты от них сбежал?

– Я прожил у них неделю, – продолжал Джефф, – а мама все не возвращалась, и никто не говорил мне, в чем дело. А вдруг она вообще не вернется? Что мне тогда делать? У меня только и есть что котенок.

– А как же дядя с тетей? Почему они не присмотрят за тобой? – удивился Питер.

– Да я сам этого не хочу. Они плохие. Мама всегда так говорила, и это правда. И друзья у них плохие, и дела они делают нехорошие.

– Чем же они занимаются? – спросил Питер.

– Ну… Воруют, и еще того похлеще. Ко мне они относились неплохо: кормили, тетя штопала мне одежду… Но к котенку были очень жестоки.

Колин и Питер смотрели теперь на Джеффа с большим сочувствием. Питер хорошо представлял себе, каково ему будет, если кому-нибудь придет в голову обидеть Скампера.

– Это… Это они повредили котенку лапку?

Джефф кивнул.

– Да, дядя пнул его ногой. Сейчас рана уже немного зажила, а раньше он совсем не мог ходить. В тот самый день я и убежал, и котенка с собой забрал. Я спрятался в каком-то пустом доме, но они меня нашли. Тогда я пришел в эту рощу. Ваша собака залаяла, и я догадался, что наверху кто-то сидит. И я забрался сюда, когда вы ушли.

– Понятно, – произнес Питер. – И слопал наше печенье и шоколад. Но почему твои дядя с тетей все время ищут тебя? Они же понимают, что если ты захочешь, то вернешься к ним.

– Тетя меня не ищет. Меня ищут дядя и его друг – мистер Тайзер. Они боятся, что я много знаю и могу выдать их.

– О чем это ты много знаешь? – удивился Колин.

– Я спал в гостиной. И как-то ночью краем уха слышал, что они разрабатывают какой-то план, но толком не понял, о чем речь. Я перевернулся на другой бок, чтобы лечь поудобнее, а дядя вскочил и закричал на меня, что я подслушиваю.

– А! Так они боятся, что ты расскажешь кому-нибудь о том, что слышал! – сообразил Колин. – А ты много слышал?

– Нет. А из того, что слышал, ничего не понял, – ответил Джефф. – Но они мне не поверили и ищут меня. Сегодня я видел в роще мистера Тайзера. Он был с собакой. Они охотятся за мной, и я их боюсь. Вот почему я забрался в ваш дом. Можно мне остаться?

– Да, переночуй здесь, – разрешил Питер. – Устраивайся поудобнее. А завтра мы придем сюда и все вместе подумаем, что же делать. Не беспокойся, «Секретная семерка» все уладит!

Юрий Коваль - Кожаный

Человек, на которого указывал Никифоров, стоял к нам спиной. В этой слегка сутулой, длинной и узкой спине чудилось что-то парикмахерское.

Над кожаными острыми плечами виднелась кожаная кожаная кепка, а снизу, из-под пальто, торчали блестящие хромовые брюки и ботинки бычьего цвета.

Крендель подошел к кожаной спине и, робея, кашлянул.

Спина хрустнула – человек обернулся. К моему изумлению, он и спереди был затянут в кожу. Из распахнутого пальто виднелся замшевый жилет, перепоясанный сыромятным ремешком.

Из-под жилета – кожаная майка.

– В чем дело? – спросил Кожаный. Голос его был скрипуч и хрустящ.

– Мы насчет обстригания, – начал Крендель и растерялся. – Не стригли ли вы… Мы из Москвы… Насчет стрижки-брижки…

Крендель махнул рукой, хотел пояснить, но не смог. В Карманове он чувствовал себя неуютно. В Москве-то, да еще в Зонточном, он бы сразу взял парикмахера за кожаные бока, а тут потерял лицо и замямлил:

– Не приносили ли вам стричь… Бывает, что приносят… Конечно, и в Москве обстригают, но…

– О какой стрижке идет речь? – надменно сказал Кожаный и вынул из кармана руку в замшевой перчатке. В руке он держал небольшой портсигар из крокодиловой кожи.

– Нам сказали, что вы обстригаете… – неуверенно пояснил Крендель.

– Я – обстригаю?! Что за чушь?! Я и ножниц-то сроду в руках не держал. Вот алмаз – пожалуйста. Режет любое стекло, в какую хочешь сторону.

Он вытащил из портсигара небольшой предмет, похожий то ли на молоточек, то ли на гриб опенок, с железной головой и деревянной ножкой.

– Почем? – громко сказал кто-то за моей спиной.

Я оглянулся. За нами стоял Веснушчатый нос, тот самый, что приставал в тамбуре с вопросами к Усачу в шляпе.

– Почем? – спрашивал Нос, наваливаясь мне на плечи и разглядывая алмаз.

– Червонец.

– Даю пятерку.

– Пятерку за алмаз, который режет в любую сторону!

– Пятерка тоже деньги, – веско сказал Нос. – Ну ладно, накину трешку.

– Накинь еще два рубля.

– Да скинь хоть рублишко.

– Нужен алмаз – бери, не нужен – вали, – сказал Кожаный, покачал алмазом и сунул Веснушчатому носу под нос. Тот наклонился, оценивая инструмент глазом, и почему-то понюхал его.

– Ладно, – согласился он. – На деньги – давай сюда алмаз.

– То-то, – говорил Кожаный, пересчитывая деньги. – Три, четыре… семь, восемь… а где еще рубль?

– Может, скинешь все-таки? – предложил Нос, укладывая алмаз во внутренний карман.

– Я те скину! – рассвирепел Кожаный, хватая покупателя за рукав и норовя добраться до внутреннего кармана. – Ребята, держи его!

Крендель подскочил к покупателю справа, нажал в бок:

– Слышь, парень, не шути!

– Ладно, ладно, успокойся, – сказал Веснушчатый, отталкивая Кренделя. – Обложили со всех сторон.

Он вынул из кармана рубль, отдал продавцу и исчез в толпе.

Кожаный запахнул пальто и, даже не кивнув нам, пошел в другую сторону.

Крендель потерянно глядел ему вслед. Да, в Карманове он был не в своей тарелке. Его тарелкой был Зонточный, а здесь все шло по-другому, даже воздух здесь был особый, кармановский, пропахший пивом, подсолнечными семечками.

– Я, кажется, не то говорил. Надо было спросить про монахов.

– Еще бы, – подтвердил я.

– А ты что ж молчал! – рассердился Крендель, схватил меня за руку и потащил к выходу. – Ищи кожаную спину!

Мы побежали через рынок, и я крутил головой, но не видел уже нигде кожаной спины. Да и вообще спин как-то не было видно:

рынок то глядел исподлобья,

то поворачивался боком,

то показывал ухо,

золотой зуб,

кудрявую челку,

и только когда мы подбежали к выходу, рынок вдруг повернулся спиной.

Выпуклой и вогнутой, черной и коричневой оказалась спина Кармановского рынка, но ничего кожаного не было видно в ней.

Зато я заметил желтую бочку на колесах, а у бочки с кружкой кваса в руке стоял Веснушчатый нос. Рядом – Усач в соломенной шляпе. Он тоже держал в руках кружку, из которой высовывалась белая папаха пены. Сунув усы в эту папаху, Усач разглядывал алмаз-стеклорез, который держал в другой руке.

– Да вы понюхайте? – послышалось мне.

Обтерев усы рукавом, Усач приблизил алмаз к носу.

– Пахнет хлебом, – сказал он.

– Это квас пахнет хлебом, нюхайте внимательней.

– У тебя, Васька, нос как у собаки, – сказал Усач и, отхлебнув кваса, снова понюхал алмаз.

Крендель дернул меня за рукав.

– Давай, давай, а то спину упустим! – крикнул он, и мы проскочили в ворота, не в те, через которые входили на рынок, а в другие, с противоположной стороны.

Алексей Карпович Дживелегов. Явление девятое

Сгуальдо, потом рабочие, потом Лучетта.

Сгуальдо. Так, так! К обеду друзья этого сорта всегда тут как тут. На кой черт, однако, заставил он меня делать еще эту работу? Ох, грехи! Приходится терпеть. Эй, ребята, живо сюда, давайте разделывать эту комнату! Приходят люди и принимаются выносить вещи.

Лучетта. Что это? Начинай сначала?

Сгуальдо. Ну, вот! Теперь вы пришли с наставлениями?

Лучетта (прикрывает себе рот рукой). Ух! Чуть было не сказала вам нехорошего слова.

Сгуальдо. За вами не пропадет!

Лучетта. Нет, вы серьезно говорите, что хозяин хочет устроить здесь спальню своей сестрицы?

Сгуальдо. Как бы не так! Не сестрицы, а свою собственную.

Лучетта. Чего же это он вздумал опять все менять?

Сгуальдо. Все синьор Фабрицио: нагнал на нас страху своим северным ветром.

Лучетта. Бедняжка! Ой, как будто стучат… Проклятая дверь, я еще плохо справляюсь с нею. То ли дело на милой старой квартире! Когда пойдешь, бывало, отворять, так было на кого поглядеть.

(Уходит, потом возвращается.)

Сгуальдо. Да, всегда только одно в голове у всех служанок. Куда ни пойдешь, все жалуются: старые никуда не годятся, а у молодых одни шашни в голове. И ведь нельзя даже посоветовать взять служанку средних лет: она все равно будет молодиться до последней возможности, а потом сразу — хлоп: делается никуда не годным старьем.

Лучетта. Знаете, кто это?

Сгуальдо. Кто?

Лучетта. Молодая хозяйка.

Сгуальдо. Интересно посмотреть на нее.

Лучетта. А вид-то какой важный — смех один…

Сгуальдо. Одна?

Лучетта. Одна? Как бы не так! Конечно, с кавалером для услуг.

Сгуальдо. Так скоро!

Лучетта. О, у нас времени зря не теряют!

Сгуальдо. Если хозяина нет дома, сестрица ее примет.

Лучетта. Шире держи карман! Только я ей сказала, как она сейчас же в комнату к себе — и дверь на запор.

Сгуальдо. Что же, вы, что ли, будете принимать?

Лучетта. Я? Ну уж нет! Пока не узнаю, что она за птица, лучше обожду.

Сгуальдо. Неужто вы еще не разговаривали с нею?

Лучетта. Говорю вам — нет!

Сгуальдо. Как! Жена вашего хозяина, а вы с ней еще не разговаривали?

Лучетта. Ведь всего две недели, как они поженились. Он пока что жил у нее. Она заглянула разок на ту квартиру, но только я к ней не вышла.

Сгуальдо. Тише! Вот она идет.

Лучетта. Пойду ей навстречу, так, из вежливости. (Идет к двери.)

Сгуальдо. А ну-ка, ребята, живее!

Максим Анатольевич Шахов / 21

– Спасибо, сдачи не надо! – сказал Фанис Апостолакис и выбрался из такси.

Торгово-развлекательный центр «Аквариус» сиял огнями. Некоторые магазины и бутики, расположенные в нем, были закрыты на ночь, другие продолжали работать. У фонтана толпилась молодежь, то ли собравшаяся на ночной сеанс в расположенный на верхнем этаже кинотеатр, то ли вышедшая с вечернего. Вообще на полукруглой площадке перед входом было довольно людно.

Фанис Апостолакис закурил и медленно двинулся в обход музыкального фонтана. Установить место, откуда ему звонил киллер, оказалось несложно. Одинокий таксофон располагался прямо на правом крыле здания, под козырьком. Он не имел телефонного номера, что случалось не так часто. Поэтому и отследить звонок было практически невозможно. Так, во всяком случае, представлялось самому киллеру. Но Апостолакис раскалывал орешки и потверже.

То, что он задумал, с точки зрения здравого смысла вообще казалось невыполнимым. А задумал Апостолакис ни много ни мало выйти на заказчика убийства премьера. Сперва установив личность самого киллера, потом его бывшее место жительства, а потом и автомобиль, который должен был ожидать заказчика где-то поблизости.

Однако начало этого авантюрного на первый взгляд предприятия буквально окрылило Апостолакиса, так что теперь он был готов, что называется, рыть землю носом. Впрочем, в данном случае какие-либо резкие движения предпринимать было абсолютно неуместно. Еще немного осмотревшись, Фанис направился прямиком к одному из слонявшихся в фойе у входа секьюрити.

– Добрый день, не могли бы вы проводить меня к старшему смены?

– Здравствуйте, а что случилось?

– Мне кажется, я случайно оставил здесь днем кейс с документами. Вон там, – показал Фанис в сторону стоящей под стенкой скамейки.

– Одну секунду! – кивнул охранник, отвернулся и, прижав рукой микрогарнитуру, быстро связался с начальником. Несколько секунд спустя он развел руками: – К сожалению, вашего кейса никто не находил…

– А можно мне все-таки переговорить с вашим шефом? Там у меня были очень важные бумаги, – просительным тоном проговорил Фанис.

– Одну секунду! – охранник снова отвернулся, прижав пальцами наушник с микрофоном, но на этот раз общался с начальством немного дольше. Видимо, начальство отнюдь не горело желанием лицезреть какого-то растяпу-посетителя, но в конце концов смилостивилось. Повернувшись, охранник кивнул: – Я вас провожу! Прошу!

– Спасибо большое! – с чувством поблагодарил Апостолакис.

"Ястреб-59", позывной «Шесть-два», Александр В. Маркьянов

Очень часто получается так, что солдат гибнет на войне не потому, что сделал что-то не так, допустил ошибку, и враг этой ошибкой воспользовался. Гораздо чаще бывает по-другому — намного обиднее. Просто свернул налево, когда надо было направо, или наступил не туда, или вышел из расположения на несколько минут раньше. И все — был человек — и нет человека.

Так получилось и здесь. Гранатометчик засел на крыше двухэтажного дома, на самом краю, накрывшись какой-то дрянью, чтобы не засекли. Непонятно, кого он поджидал, то ли вертолеты, то ли подходящую цель внизу, на улице — это здание очень удобно стояло, можно было стрелять через проулок по одной из главных улиц и подобраться с этой улицы к позиции гранатометчика было бы проблематично. Но как бы то ни было — заслышав шум вертолетных турбин, он приготовился стрелять, а когда увидел несущиеся почти над самыми крышами огрызающиеся огнем черные тени, выстрелил. Так стреляли уже многие и для того, чтобы попасть в стремительно проносящийся над крышами вертолет, стрелку должно было просто повезти. Ему — повезло.

Граната была не осколочной, и не комбинированной — обычная кумулятивная граната. Еще бы доля секунды — и она прошла бы аккурат между вертолетами, уйдя в изорванное трассерами небо и там лопнув от срабатывания самоликвидатора. Но — вместо этого граната нашла свою цель, кумулятивный заряд сработал на днище десантного отсека, тонкая кумулятивная струя прошила и тонкую броню днища, и десантный отсек вместе с одним из десантников и двигательную установку, выведя из строя одну из турбин и тяжело повредив вторую. Пилот сделать ничего не мог, он вообще не мог увидеть гранатометчика в проносящейся в нескольких метрах под брюхом, плюющейся огненными вспышками тьме. Вспышка — характерный огненный хвост гранатометного выстрела — сверкнула совсем рядом — и чуть сбоку, в вертолет стреляли и до этого — но сейчас командир каким-то седьмым чувством понял — попадут. Через долю секунды вертолет сильно тряхнула, истерически взвыла турбина и россыпью красного вспыхнули индикаторы в кабине. Нормально посадить вертолет было невозможно — слишком низко над землей они летели. Дисплеи системы обеспечения ночных полетов, на которые выводилась картинка с рельефом местности под вертолетом, еще работала — и командир экипажа в последний момент рванул штурвал, направляя терпящий бедствие вертолет в прогал между домами, чтобы при посадке мог спастись хоть кто-то. Вертолет в немыслимом броске, снижаясь, все-таки влетел в переулок, хрустнули, отлетая лопасти несущего винта.

Потом был удар…

44 Колумбия, Карибское море у побережья полуострова Гуахира. Максим Анатольевич Шахов

Бам-с! – не столько услышал, сколько почувствовал Джек за своей спиной.

Он удивленно повернул голову и увидел в нескольких сантиметрах от своего уха странную выпуклость в задней стенке кабины. Выпуклость была правильной формы, размером с оспину. Перед этим Мейер как раз думал, не инопланетянин ли Энрике, так что в его голове царил сумбур, и в первый момент Джек почему-то решил, что этот пупырышек заклепка. И испугался, что он лопнул от вибрации. В тот же миг Мейер протянул к нему руку и потрогал пальцем, чтобы проверить свое предположение. Палец обожгло, Джек его инстинктивно отдернул, и сразу же по его спине словно сыпануло горохом:

Бам-с! Бам-с! Бам-с!

– Черт! – вскрикнул Джек, пытаясь оторваться от стенки.

Только тут он сообразил, что в заднюю стенку кабины с другой стороны впиваются пули. Но отлепиться от стенки Джек так и не смог. «Сессна» в этот момент резко задрала нос и оторвалась от воды. И Мейера словно вдавило в заднюю стенку гигантским прессом. Он не то что не мог оторвать от нее спины, а даже толком конечностями пошевелить был не в силах.

При этом спиной Джек ощущал жар. Сразу в трех местах. Он пытался понять, пробили пули стенку или нет. И если пробили, то насколько серьезно он ранен. «Сессна» тем временем набирала высоту. Колени Джека задрались, как будто он сидел в тележке аттракциона «русские горки» в Диснейленде. Однако удовольствия от этого Мейер не испытывал.

Джек с нарастающим страхом прислушивался к ощущениям в своей спине и организме в целом. И пытался сообразить, за сколько циркулирующие в его организме четыре с половиной литра крови могут вытечь через три пулевых отверстия. Умирать Джеку ужасно не хотелось. Тем более сейчас, когда все худшее вроде уже было позади.

В этот момент «Сессна» наконец вырвалась из луча прожектора. Языки плазмы метнулись к низу окон и вдруг иссякли. Бриллианты, мерцавшие по всему пространству кабины, вдруг словно растворились. На их месте возникло темное переднее окно «Сессны», на фоне которого был четко виден силуэт Энрике в пилотском кресле. Спереди пилота подсвечивали тускло мерцавшие зеленым светом приборы.

– Вы в порядке, сеньор?! – спросил Энрике, слегка повернув голову.

«Сессна» немного выровнялась, и давление пресса, прижимавшего Мейера к задней стенке кабины, словно бы ослабло. Джек наконец смог оторвать спину от обшивки и тут же метнул левую руку к пояснице. Рука ощутила липкую и горячую кровь. Ее было очень много, она текла сверху, и Джек Мейер вдруг понял, что это конец комедии. Тот, кто писал ее в параллельном мире, решил поставить жирную кровавую точку.

Глава 19 / Роберт Лоуренс Стайн

– Отпустите меня! – громко кричал я. – Что вы делаете?

Клон схватил меня еще крепче.

– Сам узнаешь, – пообещал он.

– Нееет! – Я упирался что было силы. А когда это не помогло, лягнул клона в голень и наклонился, чтобы укусить его за руку.

– Хорошая попытка, – оценил клон. – Монти, идите сюда, помогите мне.

Трое клонов немедленно вышли вперед.

О нет! Все трое отзываются на мое имя!

Вчетвером они потащили меня к лабораторному столу из нержавеющей стали. Стол был покрыт белой бумагой, какой врачи накрывают свои столы при осмотре больных. С каждого из четырех углов свисали кожаные ремни.

"Они хотят привязать меня, – пронеслось у меня в голове. – Чтобы я не мог сопротивляться, когда они станут проделывать со мной что-то ужасное!" – Остановитесь! Пожалуйста! – молил я.

Но они молча втащили меня на стол.

Дядя Лео-клон выступил вперед и посмотрел на меня, лежащего на столе и совсем беззащитного. В руке он держал что-то похожее на шариковую ручку. На ее конце я увидел длинную блестящую иглу.

Трое Монти-клонов отступили назад. А четвертый взял мою правую руку и вытянул ее.

Дядя Лео-клон нажал маленький контакт на боковой стороне ручки. Она начала жужжать. Серебряная игла завибрировала.

Он опустил ее на мою правую руку.

– Нет! – закричал я. – Нееет!

Я в ужасе смотрел, как игла коснулась большого пальца на моей правой руке. Почти сразу я почувствовал жгучую боль в руке и увидел, что на большом пальце появилась маленькая татуированная точка.

Я уронил голову на стол и встретился взглядом с тем Монти-клоном, который удерживал меня.

– Ну вот, – сказал он. – Теперь ты такой же, как и все мы, Монти.

Четырнадцать подушек / Юрий Коваль

– Виноват, – сказал Жилец, и тут же мне стало стыдно.

Был Жилец как Жилец – Николай Эхо, и до самой последней минуты я был уверен, что он не брал голубей. А теперь, как ни крути, надо было посмотреть ему в глаза.

– Виноват, – повторил Жилец. – Они под кроватью.

Крендель упал на колени и заглянул под кровать.

– Что такое? – сказал он. – Здесь ничего нету.

– Как нету? – возразил Жилец, нырнул под кровать и вытащил оттуда плоский деревянный чемоданчик.

– Что это? – вздрогнул Крендель, и глаза его расширились.

– Чемодан, – объяснил Жилец. – Вы уж меня простите великодушно.

Он нажал большим пальцем серебряный замок, и крышка чемоданчика открылась.

– Сожрал! – закричал Крендель. – Всех сожрал, окаянный!

В чемоданчике лежал ворох сизых, белых и коричневых перьев.

– Всех монахов сожрал! – повторил Крендель, и слеза покатилась по его лицу.

– Что это вы городите? Не ел я никаких монахов.

– Слопал, слопал, – твердил Крендель. – Сожрал. По глазам вижу.

– Позвольте, – сказал Жилец, раздражаясь. – Я не ел никаких монахов.

– А это что?

– Перья. И вообще попрошу вас не орать и разговаривать со мной на «вы», а не то живо отсюда вылетите.

– Всех монахов сожрал, – в отчаянии повторил Крендель. – А из перьев хочет подушку сделать!

– Подушку? – изумился Жилец, широко раскрыв свои голубые, оказывается, глаза.

– А что ж еще? Конечно, подушку.

– «Подушку», – повторил Жилец с недоумением и затаенной болью, сморщился, задумался, устало потер лоб. – Что ж, – сказал он, горько усмехнувшись. – Наверно, и вправду надо бы сделать подушку. Кому все это нужно? Зачем?

Он рассеянно прошелся по комнате, придвинул стул к шкафу, обреченно взгромоздился на него.

– Надо сделать подушку. Вы правы, ребята.

Вздыхая, Жилец достал со шкафа четырехугольный коричневый предмет, и вправду похожий на подушку, рукавом обтер с него пыль и кинул сверху прямо на стол. От тяжкого удара стол ухнул и присел.

– Вот, – сказал Жилец, – таких подушек у меня четырнадцать штук.

Перед нами на столе лежал увесистый и пухлый, в кожу оплетенный альбом. На обложке его золотом было вытиснено:

ПЕРЬЯ ПТИЦ ВСЕГО ЗЕМНОГО ШАРА.

СОБРАЛ НИКОЛАЙ ЭХО.

МОСКВА.

Крендель протянул к альбому руку, открыл обложку, и мы увидели яркие, веером разложенные перья перепелок и кекликов, удодов и уларов, сарычей и орлов. Каждое перо имело собственный карманчик с надписью вроде: «рулевые балабана» или «маховые буланого козодоя».

– Птицы летают и роняют перья, – говорил Жилец. – А я хожу и собираю их, ведь каждое перо – это письмо птицы на землю. Вот посмотрите – перо вальдшнепа. На вид скромное, но какой цвет, какая мысль, какое благородство…

– «Какая мысль, какое благородство»! – потерянно повторил Крендель. – А там что, в чемоданчике?

– Ничего особенного, – махнул рукой Жилец. – В основном – сойка, свиристель. Неразобранная часть коллекции. Маховые перья вашего монаха. Вчера подобрал у голубятни.

Крендель побелел.

– «Какая мысль, какое благородство»! – бубнил он и пятился к двери. – Вы это… вы уж это… Простите уж…

– Еще бы, – смущался я.

– Да ладно, чего там, – говорил Жилец, – заходите еще, о жизни потолкуем, на перья поглядим.

– Еще бы, еще бы, – твердил я, глядя на закрывающуюся дверь.